Санкт-Петербург с момента своего основания стал городом-магнитом, открытым для путешественников. Власти империи приложили колоссальные усилия, чтобы поразить гостей — масштабами, архитектурной строгостью и размахом.
Однако впечатления иноземцев были полярны: от безусловного восторга до глубокого недоумения. Что же именно видели в Петербурге гости XVIII–XIX веков, пытаясь разгадать этот новый, монументальный образ России?
Европейская витрина и амбициозный Берлин
Главное, что отмечали почти все иностранцы, — это поразительная западная устремленность столицы. Широкие проспекты, идеально прямые линии улиц, дворцы и соборы — казалось, город был перенесен сюда прямо из Европы.
Северная столица воспринималась как «витрина империи», созданная по воле Петра I.
Шотландец Джон Кук, задержавшийся в городе ради лечения, был очарован. Он писал о “бурной жизни, роскоши и развлечениях”, видя в Петербурге динамичный и современный центр.
Оноре де Бальзак, сравнивая Петербург с Берлином, признавал, что российский город выглядит более “масштабным и амбициозным”. Тем не менее, француз подмечал странность: улицы казались ему “пустынными, словно город ещё не до конца заселили”.
Многие путешественники чувствовали некую натянутость, искусственность этого великолепия. Петербург казался слишком продуманным, слишком аккуратным — словно вычерченным по строгой линейке.
Душа против Лица: Вечное сравнение с Москвой
В путевых записках неизменно повторялось одно сравнение: Петербург — это лицо империи, а Москва — её душа.
Петербург — рациональный, упорядоченный и холодный; Москва — живая, эмоциональная и хаотичная.
Иностранцев нередко сбивали с толку московские купола, которые порой ошибочно принимались за минареты. В результате их описаний Москва превращалась почти в восточный город, а Петербург — в “европейский костюм, надетый Россией для выхода в свет”.
Английский путешественник Арно Рид метко формулировал эту дихотомию, называя Петербург «парадным входом в Россию», а Москву — её сердцем и духовной опорой.
Романтический мираж и холодный рассудок
Особое впечатление город производил на романтиков.
Александр Дюма, посетивший Петербург во время белых ночей, был абсолютно очарован. В его описаниях город обретал нереальные черты:
“Серебристый свет, опаловые оттенки и отсутствие теней”.
Петербург в глазах Дюма становился сияющим, призрачным городом, не знающим сна.
Однако не все видели этот сияющий фасад. Герберт Уэллс, прибывший сюда в революционные годы, зафиксировал иное состояние города:
“Заколоченные витрины, пустые улицы, пыль и ощущение упадка”.
Для него блистательный фасад империи сменился образом города, утратившего свои ориентиры.
Многие гости, в том числе Джакомо Казанова, воспринимали Петербург как триумф воли над природой. Казанова писал, что только “гений мог решиться строить здесь столицу — на сырой, сопротивляющейся земле”.
Город часто описывали как волевой проект, как вызов стихии, сравнивая его с быстро выросшими портовыми мегаполисами, созданными ради демонстрации прогресса.
Карл Берк, дипломат XVIII века, отмечал, что даже русская знать не сразу приняла новую столицу. Дома строились по приказу, но без должного энтузиазма — многие особняки оставались недостроенными, а знать предпочитала столичные удобства Москвы.
Петербург долго оставался чужим для многих своих жителей — он должен был стать главным городом страны, но его искусственность отталкивала. Он восхищал своей монументальностью и пугал своей геометрической отчужденностью.
Петербург с самого начала был не просто городом — а идеей, образом и вызовом, запечатленным в восприятии европейцев.
Читайте также эксклюзивные и самые интересные материалы портала Городовой.