Искусство стало полем боя, где сталкивались мировоззрения, и где авангард предсказывал социальный взрыв.
Театр: от психологического реализма к условности и манифесту
Станиславский (МХТ) и Мейерхольд. Их противостояние — квинтэссенция эпохи.
Станиславский с его системой переживания, глубиной характера, человечностью («На дне» Горького в Петербурге) был обращён к совести интеллигенции.
Мейерхольд в своих постановках в Александринке и позже в «Доме интермедий» ломал иллюзию, выносил на сцену гротеск, маску, биомеханику («Маскарад» Лермонтова, 1917). Его театр был не про жизнь, а про идею, про будущее искусство, и этим пугал консерваторов и восхищал новаторов.
Музыка: между мистическим скрябинским «экстазом» и «варварским» языком Стравинского
Александр Скрябин сочинял в Петербурге свою «Поэму экстаза» и «Прометея», мечтая о синтезе всех искусств и мистическом преображении мира. Его музыка была уходом в транс, индивидуалистическим пророчеством.
Игорь Стравинский, чьи «Весна священная» и «Петрушка» были задуманы для дягилевских сезонов, привносил в музыку диссонансы, ритмы древних обрядов, городского фольклора. Его язык воспринимался как «варварский», разрушающий привычную гармонию, — что было созвучно ощущению слома эпохи.
Литература: от утончённого символизма к грубой силе футуризма
Символисты (Блок, Белый, Гиппиус) творили в мире мифов, предчувствий и сложных образов. Их Петербург был призрачным.
Футуристы (Маяковский, Хлебников, братья Бурлюки), появившиеся с манифестом «Пощёчина общественному вкусу» (1912), нарочито эпатировали. Они славили урбанизм, скорость, бунт против прошлого («Сбросить Пушкина с парохода современности»). Их поэзия была вызовом не только литературе, но и всему строю жизни, предвещая революцию в искусстве — и в обществе.
Культурная жизнь Петербурга достигла невиданного накала и раскола.
Эстетические споры напрямую коррелировали с идеологическими: либерализм, мистический консерватизм, радикальный бунт.
Искусство не просто отражало кризис — оно его опережало и нагнеталo.
Футуристы и левые художники практически впрямую готовили культурную почву для революции, пока символисты пророчествовали о катастрофе.
Культура не спасала от распада — она его диагностировала и усугубляла.