С одной стороны — триумф индустрии: дымящие трубы заводов на Обводном канале и Выборгской стороне, грохот цехов Путиловского и Балтийского заводов.
С другой — первые, ещё робкие, но осознанные попытки этот дым укротить и сохранить то, что мы теперь называем экологией.
Промышленный рывок создал проблемы, которых не знал патриархальный город: химические стоки в реки, смог, загрязнение почв.
Ответом стала прикладная санитария.
В Медико-хирургической (Военно-медицинской) академии и на только что созданных Высших женских медицинских курсах начинают системно изучать связь между средой и здоровьем.
Врачи-гигиенисты проводят первые обследования фабричных районов, составляют карты заболеваемости, доказывая властям прямую зависимость между скученностью, грязной водой и вспышками тифа. Это была тихая революция в сознании: городская среда стала объектом научного анализа.
На этом фоне получает новое звучание градостроительство.
Прокладка канализации — это не только технический, но и экологический проект.
Создание новых артезианских водозаборов на окраинах (например, у деревни Подвинки) было попыткой уйти от грязной воды Невы и каналов.
Даже разбивка садов и скверов в рабочих кварталах (как Сад народной трезвости на Петербургской стороне) рассматривалась не просто как украшение, а как «лёгкие», улучшающие микроклимат.
Но самый интересный парадокс: сами промышленники начинают финансировать науку.
Заводы ждут от Технологического института и Политеха не только инженеров, но и решений по очистке стоков, утилизации отходов, безопасности производства.
Так в Петербурге конца империи рождается прообраз современного подхода: технологический прогресс и научная охрана среды — это две стороны одной медали.
Осознание, что город — это хрупкая экосистема, а не просто площадка для строительства, стало одним из важнейших, хоть и незавершённых, научных открытий той эпохи.